Взаимосвязи: Театр в контексте культуры: Сборник научных трудов / Редкол. С. К. Бушуева, Л. С. Овэс, Н. А. Таршис, предисл. С. К. Бушуевой. Л., 1991. 154 с.
С. К. Бушуева. Введение	4	Читать
Ю. Б. Дворкин.
Массовый театр: проблема взаимосвязей в контексте культуры	8	Читать
Р. Д. Копылова.
Телезрелище и театр	37	Читать
Л. Г. Муратов.
Театральный мир петербургской темы	56	Читать
А. А. Кириллов.
Живопись и сцена:
Первые опыты стилизации в Александринском театре начала XX века	71	Читать
Л. С. Овэс.
Пластические искусства и театр.
Конструктивизм и его воплощение на сцене ТИМа	99	Читать
О. Н. Савицкая.
Пространство литературное и пространство сценографическое
(на материале постановок
по произведениям Ф. Достоевского 1970 – 1980‑х годов)	126	Читать
Н. А. Таршис.
Аэды XX века и театр	141	Читать
Л. С. Овэс
Пластические искусства и театр.
Конструктивизм и его воплощение на сцене ТИМа
На рубеже веков последовательность развития изобразительного и театрального искусства была вытеснена сосуществованием различных направлений в живописи и театре.
Еще продолжали работать передвижники, а уже близился к концу творческий путь М. Врубеля, стремился к лаконичности изобразительный язык позднего В. Серова и цвел красками далеких эпох безудержный пафос мирискусников, одна за другой возникали группировки: поклонявшаяся В. Э. Борисову-Мусатову «Голубая Роза», русские кубисты «Бубнового валета», футуристы «Ослиного хвоста», «Мишени», «№ 4», русские конструктивисты.
Почти одновременно вели различные поиски в театре К. С. Станиславский, В. И. Немирович-Данченко, В. Э. Мейерхольд, А. Я. Таиров, Е. Б. Вахтангов, Н. Н. Евреинов. На площадках западноевропейского театра свои эксперименты осуществляли А. Антуан, Г. Фукс, М. Рейнгардт, Г. Крэг.
Точкой пересечения театра и изобразительного искусства стала театральная декорация. Утверждение режиссерского театра ставило общий вопрос о сценической среде, органичной стилю театра. Поиски своего художника, созвучного направления живописи одинаково характерны для Станиславского, Мейерхольда, Таирова.
Необычность развития изобразительного искусства начала века заключалась в беспрецедентной в истории мирового искусства ситуации: все самые смелые поиски русской живописи моментально переносились из мастерских на сценические площадки.
Причина гостеприимства театра была в молодости режиссуры, в том, что изобразительное искусство владело современными способами построения, отвечавшими нуждам современного театра.
Русское театрально-декорационное искусство конца XIX — первых двух десятилетий XX века прочно связано с живописью, его достижения числят в себе находки изобразительного искусства, поиски новых средств выражения связаны с разработкой новых пластических форм. Развитие театральной декорации этого периода нельзя рассматривать изолированно от эволюции изобразительного искусства. Театральный конструктивизм был последним в этом ряду и первым направлением нового типа — специфически театральным. Последние достижения изобразительного искусства синтезировались в нем. Конструктивизм оказывался тем течением, которое давало оптимальные возможности для развития действия, подготавливало конец господству живописи на сцене, приход в театр художников, преданных ему целиком и полностью. Начиная со второй половины 20‑х годов такие ярые приверженцы новейших направлений изобразительного искусства в театре, как А. Я. Таиров и В. Э. Мейерхольд, меняют художественные пристрастия. Вместо плеяды ярчайших индивидуальностей: А. Лентулова, Н. Гончаровой, А. Экстер, Г. Якулова, А. Веснина в Камерном театре утверждается лапидарность братьев Стенбергов. Стенбергов сменяет В. Рындин, выросший в коллективе художник, чье творчество посвящено исключительно театру.
В. Э. Мейерхольд после головинских роскошеств и сапуновских живописных гротесков, изысканности и изощренности С. Судейкина во второй половине 1920‑х, – начале 1930‑х годов пользуется услугами В. Шестакова и И. Шлепянова, случайными художниками типа И. Лейстикова и Ф. Антонова. Инициатива решений принадлежит ему.
«Пограничное» положение театрального конструктивизма, его существование на рубеже двух эр развития театрально-декорационного искусства делает необходимым анализ проблем, имеющих непосредственное отношение к конструктивизму и актуальных для всей истории театральной декорации. Это вопрос эволюции пластической формы в театрально-декорационном искусстве до конструктивизма и проблема включенности оформления в сценическое действие.
Первыми живописцами, пришедшими в театр, были В. Поленов, В. Васнецов, М. Врубель, В. Серов, К. Коровин, И. Левитан. С. Мамонтов привлек в театр художников, увидев в них ту силу, которая одна могла помочь совершить задуманную им грандиозную реформу, на осуществление коей собственно театральных сил еще не было. Художник привлекался в Мамонтовскую оперу ради театра. И бескорыстно, насколько могла позволить профессия живописца, служил ему. Менее всего художников Мамонтовской оперы можно было обвинить в стремлении использовать театр в качестве выставочного зала для утоления «тоски по фреске» (обвинение, неоднократно звучавшее).
Подготовленные широким кругом своих интересов, художественным универсализмом времени, они чувствовали «многочастность» театра, сложность его структуры — ощущение, почти не свойственное русскому актеру того времени.
Живописцы были самой культурной силой в русском искусстве тех лет. Кому, как не им, мог поручить С. И. Мамонтов режиссуру спектакля. Вместе с Мамонтовым они выступили идеологами спектакля как единого целого, объединенного режиссерской концепцией.
Первый этап Мамонтовской оперы проходил под художественным руководством В. Д. Поленова. Он встречался с актерами, делился восприятием музыки, вызванными ею ассоциациями, рассказывал об эпохе, ее художественных атрибутах, предлагал решение спектакля. Это не было еще режиссурой, как ее понимают сейчас. Но из обилия художественной информации, существующей у каждого участника будущего спектакля, из почти энциклопедической образованности Поленова, его музыкальной, литературной и художественной культуры, извлекалось то, что имело отношение к данной музыке и драматургии.
Беря на себя функции режиссуры, живописцы осуществляли ее в первую очередь в том, что было их непосредственным делом — в театральной декорации.
Театральный декоратор впервые становился интерпретатором, вступая в самостоятельные отношения с драматургией и музыкой. В Мамонтовской опере концепция спектакля создавалась художником. Одна из самых сложных проблем театрально-декорационного искусства — соотношение режиссуры и оформления — решалась сама собой.
Эстетическое значение сценического оформления, утраченное за полвека господства ремесленников, возвращалось. Впервые после Пьетро Гонзаго театрально-декорационное дело становилось сферой деятельности больших художников.
Художники Мамонтовской оперы принесли в театр интерес к содержательности формы. Эволюция русской живописи, бурно начавшаяся в конце XIX века и захватившая два десятилетия XX, непонятна без него. Символистические «голуборозовские» декорации Студии на Поварской и Театра В. Ф. Комиссаржевской, «кубистические» Камерного театра и «конструктивистские» ТИМа связаны с поисками новых пластических возможностей живописи.
Врубель первый, по словам искусствоведа Д. Сарабьянова, «искал такой степени обобщения натуры, которой не знала новая русская живопись. Он “гранил” фигуры и предметы плоскостями, конструируя форму, как бы строя ее изнутри. Он постигал самоценность цветового пятна, стремясь к тому, чтобы краски на его холстах светились, как драгоценные каменья, сияли внутренним светом. Он не “списывал” вещи с натуры прямо на холст, а создавал новый мир, построенный на внутренних законах искусства». Вслед за ним по этому пути устремились все остальные. То, что у Врубеля было инстинктивно, скорее прочувствовано, чем осознано, у других обрело выношенность метода. Предмет изображения и художественный образ, тождественные у передвижников, расходились. Объект сужался, образ — расширялся. В творчестве В. Серова эволюция русской живописи — от непосредственного импрессионистического взгляда на мир до осознания художественной свободы творца — прошла все этапы. Работу над поздними портретами В. Серов назовет «деланием характеристики». Именно на этом этапе в русском искусстве впервые появляется понятие «конструирование», конструирование образа. Д. Сарабьянов определяет основную линию развития живописи тех лет как «преодоление иллюзорности», «обретение конструктивного живописного мышления». Русская живопись включается в русло поисков европейского искусства, давно уже идущего внеимпрессионистическими путями. Художник становится автором в значительно большей степени, чем был.
В. Серов и М. Врубель принесли в театр культуру профессии, молодому режиссерскому искусству не свойственную. Без нее не возможен расцвет театрально-декорационного искусства Камерного театра и опыты ТИМа.
Союз Поленова, Врубеля, Серова с театром не мог быть продолжительным. Рано или поздно они все равно возвращались в лоно своей профессии. Театр не был готов к двухсторонности отношений. Надо было повернуть назад, овладеть театральной грамотой, чтобы потом синтезировать достижения изобразительного искусства и театра.
Это понял К. С. Станиславский. Он не пригласил в МХТ ни одного из крупных и ценимых им живописцев. Его художником на долгие годы стал В. А. Симов, только в 1913 покинувший театр. Реформатор драматического театра нуждался в художнике, создававшем возможность для развития действия, художнике бескорыстном, не имеющем иных интересов, кроме театральных. Апартаментам в «общечеловеческом стиле», принятом на сцене Малого и Корша, Симов противопоставил сценическое пространство, разработанное с точки зрения жизненной правды. Впервые решение пространства обретало логику. Декорации оживали с появлением актера, он придавал им образность. Режиссуре требовалось осмысление сценического пространства. Симов осуществлял это задание. Он не строил пространство, как позднее будут делать в Камерном театре или ТИМе. Он воссоздавал реальность. Утверждая в искусстве принцип «прямых жизненных соответствий», жизненную правду на сцене, добиваясь цельности, Станиславский находил в Симове соратника.
Жизненно достоверные симовские декорации были очень ко времени. Для русского театра, истосковавшегося по «правдивой» сценической обстановке, они были целительной влагой, глотком свежей воды в пустыне. В. А. Симов не был скучным протоколистом, он создавал настроение, передавал атмосферу. Но его работам не хватало жанрового разнообразия и стилистической глубины. Симовский метод жизненной достоверности становился отмычкой для любой пьесы. Он игнорировал различия между И. Тургеневым и Ф. Достоевским, Л. Толстым и А. Чеховым, жившими в одно и то же время. Готовясь к «Юлию Цезарю», ехали в Рим, думая о «На дне», посещали ночлежки. Где было искать страну Иллирию, Берендеево царство? Не в Щелыково же… «Двенадцатая ночь» В. Шекспира, «Снегурочка» А. Н. Островского методу иллюзионизма не поддавались. Симовские декорации к «Снегурочке» провалились.
Театрально-декорационное искусство МХТ обнаруживало отсутствие универсальности. То, перед чем ни на секунду не остановились бы Васнецов, Коровин, Врубель, Серов, для Симова оставалось непреодолимо. После достижений изобразительного искусства, находок Мамонтовской оперы Симов и Станиславский вернулись к передвижничеству, облагороженному импрессионизмом. Утрата МХТом высочайшей изобразительной культуры Мамонтовской оперы была исторически оправдана. МХТ первого периода своего существования с театральной живописью просто бы не справился. Произошло бы то, что спустя несколько лет случилось на сцене многих русских театров. Живопись, ворвавшись на сцену, утопила в обилии красок и актера, и режиссера, и действие.
С усложнением изобразительного и театрального языка К. С. Станиславского изменилось и его понимание жизненной правды на сцене. МХТ уходил от «передвижничества». Начиная с 1905 года, художники разных школ и направлений проходят через театр: В. Е. Егоров, Н. П. Ульянов, А. Н. Бенуа, М. В. Добужинский, Б. М. Кустодиев, Н. К. Рерих, А. Я. Головин. Каждый оформляет по одному-два, от силы — три спектакля. Рекордной цифры — 54 — цифры Симова не достигает никто. Связи Станиславского с художниками отныне кратковременны, ясной и жесткой логики развития театрально-декорационных идей — нет. Художник подбирается на спектакль. «Мнимый больной» приводит с собой А. Бенуа, ему же поручается оформление гольдониевского и пушкинского спектаклей. «Месяц в деревне» оформляет М. В. Добужинский, «Женитьбу Фигаро» — А. Я. Головин, «Пер Гюнта» — Н. К. Рерих. За пределы группы «Мир искусства», официально признанного в то время направления, прочно утвердившегося на сценах русских театров, Станиславский не выходит, хотя начинает свои послесимовские опыты с Егоровым и Ульяновым, по сравнению с мирискусниками — левыми, символистами.
«Мир искусства» создавался одновременно с МХТ в 1898 году. Приход мирискусников в театр был обусловлен характером их мироощущения и эстетикой, теми изменениями, которые произошли в сценическом жанре в десятые годы. С. Маковский, историк и критик русского искусства начала века, приверженец «Мира искусства», писал: «На природу он (художник-ретроспективист) всегда будет глядеть из какого-нибудь окна, людей всегда будет видеть загадочно сросшимися со старомодным костюмом». Мирискусники — ретроспективисты, но не только. В неприятии действительности, ее театрализации, любви к маскараду — отчаянная попытка найти гармонию, ощущение неблагополучия мира.
После симовского поста игровая природа мирискусников была необходима театру, как воздух. Вместо протокольного воспроизведения места действия — картина прошлого, аромат эпохи. Они умели и любили фантазировать по поводу искусства прошлого. Это роднило их с театральными исканиями начала века. В любовном и в то же время раскованном отношении к прошлым театральным системам В. Э. Мейерхольд, А. Я. Таиров, Н. И. Евреинов видели единственную возможность обновления театра. Отрицая выбранный МХТ путь развития, они выступали как традиционалисты. Ближе остальных к эстетике «Мира искусства» был Н. Н. Евреинов и «Старинный театр». В. Э. Мейерхольд и А. Я. Таиров помыслами своими рвались дальше. Осознавая необходимость освоения различных театральных систем, постижения на практике сценических приемов Античности, Средневековья, Возрождения, Запада и Востока, они, в особенности В. Э. Мейерхольд, искали в прошлом формообразующее конструктивное начало.
Значение мирискусников в развитии театра трудно переоценить. Жадные до театральных площадок, очень скоро распространившие свое влияние на балетный, оперный и драматический театр, они принесли культуру и знания на площадки, реформой Мамонтовской оперы не тронутые. Менее отважные в поисках формы, они оказались силой, способной европеизировать русскую культуру, одними из первых ощутить кризисность времени и перепады настроений интеллигенции. В «Медном всаднике» А. Н. Бенуа поднялся до высот подлинного трагизма. В декорациях к «Петрушке» А. Н. Бенуа, в сомовских карнавалах и маскарадах мерещились будущие мейерхольдовские арапчата, впервые в русском искусстве возникла тема марионеточности человеческой жизни, гротеска.
Мирискусники прошли мимо символизма, не поняв его значения в истории русской культуры. Театр вступал на новый путь развития, мирискусникам чуждый. Современность, привлекшая к себе театр, их не интересовала. Они не были певцами момента. Ими были живописцы, безразличные к прошлым эпохам, волнуемые сегодняшними настроениями и находящие созвучие им в мире грез и сновидений, ищущие соответствия цвета и настроения, в 1907 году эти художники объединились на выставке под названием «Голубая Роза», получив название «голуборозовцев». Это были П. Кузнецов, С. Судейкин, Н. Сапунов, Г. Якулов, А. Уткин, М. Сарьян, Б. Анисфельд, Н. Милиоти. Своим учителем они считали В. Э. Борисова-Мусатова. Приход художников «Голубой Розы» в театр связан с именем Мейерхольда и направлением символизма.
В 1905 году, начав работать в Студии на Поварской над «Смертью Тентажиля», В. Мейерхольд пригласил для оформления С. Судейкина и Н. Сапунова. Придя в Театр В. Комиссаржевской, он продолжил начатое на Поварской. Судейкин и Сапунов очень скоро перестали подходить под определение «голуборозовцев», как, впрочем, и Г. Якулов. Но роль Н. Сапунова и С. Судейкина в развитии театрально-декорационного искусства обусловлена тем, что они привнесли из «Голубой Розы». «Голуборозовцы» достигли того, что в силу «внешней» направленности интересов мирискусников не удавалось прежде: они связали декорацию с внутренним миром героев пьесы. Не интерьер, с точки зрения жизненного правдоподобия, как в МХТе, и не «картины прошлого», как у мирискусников, а… «жилище духа».
Декорация Н. Сапунова к «Гедде Габлер» была миром Гедды Габлер, «жилищем ее духа». Жилище духа Беатрисы создавал в «Сестре Беатрисе» М. Метерлинка С. Судейкин.
Гедда в трактовке Мейерхольда была сильной и талантливой личностью, задыхающейся во враждебной ей обывательской обстановке. Мещанству она противопоставляла красоту, то был ее протест. Мир, окружающий ее на сцене, был божественно красив, Сапунов будто осуществил мечту, идеал Габлер. Правда, Кугель упрекал Мейерхольда в том, что «пьеса стала… непонятной, перевернутой», и что незачем Гедде бунтовать, если на сцене [по словам Ю. Беляева. — Л. О.] «жилище ее духа», а не мещански-душная атмосфера.
Спектакль превращался в некое художественное целое, в котором художники и режиссер сходно понимают создаваемый ими мир. Пластика актеров, ритмы их замедленных движений, слова и паузы, цвет и свет, живопись и сценическое действие связывались воедино.
С. Судейкин и Н. Сапунов создавали мир художественных ассоциаций с помощью цвета, доступного им в тончайших оттенках. Они принесли с собой в театр достижения новой живописи, живописной духовности, родственной символизму. Взамен объективного (сама жизнь) выдвигалось субъективное (отношение к жизни). В. Э. Борисов-Мусатов утверждал: «Сюжеты русской природы не играют у меня большой роли, это только предлог… выразить… музыку умирания природы».
«Настало время для ирреального на сцене, — утверждал К. С. Станиславский на открытии Студии на Поварской. — … Нужно изображать не самую жизнь, как она в действительности протекает, но так, как мы ее смутно ощущаем в грезах, в видениях, в моменты возвышенных подъемов. Вот это душевное состояние и надо передать сценически, подобно тому, как это делают живописцы новой формации на полотнах, музыканты нового направления — в музыке, а новые поэты в стихах. Произведения этих живописцев, музыкантов, поэтов не имеют ясных очертаний, определенных законченных мелодий, точно выраженных мыслей. Сила нового искусства в комбинации, в сочетании красок, линий, музыкальных нот, в созвучиях слов»…
«В комбинации… красок, линий», — обратим на это внимание. Живописные опыты «Голубой Розы», вышедшей за рамки импрессионистического восприятия мира, несли в себе конструктивное начало, угаданное Станиславским. Оно было близко Мейерхольду. Мейерхольд осуществил в Студии на Поварской и в Театре В. Ф. Комиссаржевской то, что Станиславский сформулировал, но не имел сил реализовать. Отказываясь от бытовой пластики и речи, добиваясь статуарности мизансцен, барельефности построения, экономности жеста, холодного металлического звучания голоса, «игры намеками», «сознательного недоигрывания», расхождения пластики и слова, подчиненности их ритму, режиссер стремился к созданию самостоятельной художественной ткани спектакля, новой театральной реальности. Это был его строительный материал, сценическая фактура, подобная фактуре в живописи. Аналогично тому, как в изобразительном искусстве происходило осознание выразительных возможностей, эмоционального воздействия цвета, в опытах Мейерхольда проходили ревизию собственные театральные силы.
Приведенные Мейерхольдом в театр Сапунов и Судейкин стремились увидеть пьесу в «тонах», в определенном, только ей присущем цвете. Это было новое. «Голуборозовский» период развития театральной декорации был необходим. Он уточнил возможности театральной декорации, сделал ее способной к передаче тончайших душевных переживаний.
Театральная живопись впервые после Мамонтовской оперы стала пользоваться красками, как «духовными силами», заинтересовалась их «психофизическими свойствами», вновь поставила перед собой «формальные задачи».
При всем том положительном, что несла театральная практика голуборозовцев, в решении сценического пространства они не шли дальше мирискусников. Декорация писалась, как панно, придвигалась почти к самой рампе, барельефно, на фоне этих декораций строя спектакль, Мейерхольд добивался художественной гармонии целого. На том этапе, в утверждении эстетики неподвижного театра, Мейерхольду и нужна была плоскостная декорация.
В том же году на сцене Театра В. Ф. Комиссаржевской Мейерхольд предпримет и совместно с Сапуновым осуществит подлинный прорыв — в неизвестное. «Балаганчик» А. Блока продемонстрирует принципиально иное понимание театрального пространства, новые отношения со зрительным залом. Будет завоевана вся сценическая коробка, обнажена вся театральная машинерия; на сцене Театра В. Ф. Комиссаржевской соорудят маленький балаганчик, с суфлерской будкой, занавесом, кулисами, театр впервые на русской сцене не станет скрывать, что он театр. Пространство сцены перестанет быть вместилищем живописных задников, комнат, «как в жизни», «апартаментов в общечеловеческом стиле», оно задышит, получит театральное оправдание. Но об опытах В. Мейерхольда, его режиссерских концепциях сценического пространства речь впереди. Хочется лишь подчеркнуть приоритетное значение его находок в «Балаганчике».
Режиссером, остро ощутившим противоречие между декоративно-плоскостным принципом оформления и природой сценического действия, был А. Я. Таиров.
Неудовлетворенный принципами сценического оформления условного и натуралистического театра, Таиров искал художников, не согласных с живописно-плоскостной декорацией, и в то же время чуждых задаче воспроизведения на сцене конкретного места действия.
Ими оказались: кубисты, кубофутуристы, представители самоновейших течений в живописи, едва утвердившиеся в выставочных залах. Следуя завету П. Сезанна, они исследовали куб, шар, конус, пирамиду, первичные геометрические фигуры, в сочетании которых им виделся мир. Они стремились к трехмерности на плоскости, поиски Таирова были им понятны, более того, желательны. Приходя в театр, А. Экстер, А. Лентулов, Г. Якулов получали неограниченные возможности. Говоря о синтезе трех типических форм искусства: живописи, скульптуры и архитектуры, характерном для того времени, искусствовед Н. М. Тарабукин ссылался на такие направления в искусстве, как контррельеф, объемная конструкция и пространственная живопись. Пространственная живопись или, точнее, объемная была продолжением поисков кубического искусства. В Камерном театре 1917 – 1922 годов она нашла свое наиболее яркое воплощение. В спектаклях Камерного театра утверждалась новая живописная трехмерность, объемная пластическая среда, как казалось Таирову, наиболее благоприятная для актера. Впервые ломался планшет сцены, ровная поверхность которого теперь воспринималась, как маловыразительная и несоответствующая актерскому телу. Пространством овладевали во всех измерениях по вертикали и горизонтали.
Таиров и пришедшие в его театр художники решали пространство в связи с ритмической организацией спектакля. К ритмически параллелям декорации и действия стремилась А. Экстер при оформлении «Фамиры Кифареда» и «Саломеи». В «Саломее», в соответствии с этой задачей, ею впервые в истории театра вводились движущиеся красочные плоскости.
Утверждение трехмерности вело за собой возвращение в театр макета. Сценическое оформление отныне должно было мыслиться только объемно.
Предложенная Камерным театром объемно-пространственная система привлекла как оптимальное решение пространства в рамках традиционной сценической коробки. Имела она и свои издержки. Живописный пафос художников получал возможность открытого проявления. Сценическая коробка воспринималась как зал для новой живописи. Таиров, стремившийся с помощью пришедших в его театр художников к построению пространства, созвучного драматургической интонации, создающего определенное эмоциональное поле, очень скоро оказался не в состоянии справиться с живописной вакханалией, развернувшейся на площадке его театра. А. Экстер потопила «Ромео и Джульетту» в буйстве красок и кубическо-барочных форм.
Объемная декорация не решила главной задачи — освобождения актера. В Камерном театре актер, прежде стоявший перед декорацией, теперь оказался внутри ее. Степень его взаимодействия с оформлением почти не изменялась. Более того, оказавшись внутри пластической среды, созданной такими сильными живописцами, как А. Экстер, А. Лентулов, Н. Гончарова, Г. Якулов, А. Веснин, актер попадал в подчиненное положение.
Построенная художниками Камерного театра первого периода его существования пластическая среда была самоценна. Не пытаясь разрушить со времен Ренессанса бытующую сценическую коробку, художники, по существу, создавали ту же картину, одним из действующих лиц которой становился актер. Освободить актера и сценическое действие можно было, лишь сделав декорацию функцией действия. Это удалось театральному конструктивизму.
Своеобразие новаторства первых русских режиссеров хорошо просматривается при сопоставлении с изобразительным искусством. Сравнение со смежными видами искусства иногда дает возможности, отсутствующие при сугубо театральном анализе. Говоря о передвижническом периоде МХТа, мы подразумеваем не столько уровень восприятия театром изобразительного искусства, сколько методологическую общность, единое отношение к реальности, способ ее отражения передвижниками и Станиславским и Симовым периода раннего МХТ. Исходя из принципа методологической общности, «художественные» параллели можно провести к режиссуре В. Мейерхольда, А. Таирова, Е. Вахтангова, к каждому отдельному периоду их творчества. Без этих параллелей невозможно осмысление театрально-декорационного искусства интересующего нас периода, в очень большой степени зависящего от живописи, непонятен контакт театра с той или иной группой художников.
Сводя к схеме сложнейшие художественные процессы, можно смело утверждать, что эволюция всего мирового искусства в сторону осознания своей специфики, нахождения новых методов построения, началась в XIX веке с П. Сезанна. Он первым стал моделировать предметы, «строить» композиции, относится к картине не как к иллюзии реальности, а как к самостоятельной вещи, создаваемой по определенным, предварительно постигнутым законам искусства. Световой иллюзионизм, основной для импрессионистов, сменился цветовым колоритом. Импрессионистическому взгляду извне, поверхностному и легко разрушаемому, по своей природе субъективному, он противопоставил принцип обратной перспективы, логику профессии. Предшествующие поколения наблюдали, любовались, ставили в пример, исповедывались, — Сезанн изучал. Он начинал внеимпрессионистический путь развития. Сезанн как бы обходил кругом интересующее его явление, постигая самую его глубину. Картины П. Сезанна, созданные по принципу обратной перспективы, заключали в себе двойной взгляд: традиционный, из зала на картину, и применявшийся древним искусством — встречный, из самой глубины холста идущий.
Форме художественного отображения реальности, утвердившейся в мировом искусстве после Возрождения, противопоставлялась не новая, а очень древняя, но забытая логика художественного мышления.
Искусство обращалось к своим первоэлементам, стремилось к постижению собственной структуры. Цвет, фактура и протяженность холста — в живописи; тело, голос и движение актера — в театре, активно и содержательно осмыслялись.
Интерес русского театра начала XX века к народным театральным системам, главным образом, к комедии дель арте, — та же попытка осознания своей специфики, поиски театром его первоосновы — игровой природы лицедейства.
Театральный ретроспективизм был первой ступенью овладения профессией, современным методом построения произведения искусства. К. Рудницкий, проводя прямую преемственности между увлечением Мейерхольда игровыми формами, его экспериментами эпохи Театра Интермедий, театральным ретроспективизмом спектаклей Александринки, поисками условного неподвижного театра и находками двадцатых годов, утверждает единую логику развития Мейерхольда. В. Э. Мейерхольд, интересующего нас этапа, времени его встречи с конструктивистами — обладатель сформировавшегося метода. От разъятия, анализа первоэлементов театра, он в 20‑е годы приходит к созданию новой театральной реальности. Приходит как раз в то время, когда изобразительное искусство, завершив аналогичный путь, испытывает первую радость обладания новым конструктивным методом, приводящим «строительные» притязания искусства к своему реальному воплощению.
Изобразительное искусство, начиная с середины XIV века развивающееся по единой художественной логике, в 70‑е годы XIX века переживает качественный перелом. Художественные интересы и привязанности живописцев, на протяжении нескольких веков ограниченных рамками Европы, неожиданно оказываются сломленными. «Художники, одно поколение за другим, начинают подымать сначала осторожно, а потом все смелее и шире, традиции, которые никогда заметно не участвовали во внутренней борьбе европейского искусства. Так были “открыты”, одно за другим, японское и китайское искусства, искусство “примитивистов”, Византия, затем греческая архаика, искусство диких народов (австралийцев, индейцев, негров и т. д.), наконец, искусства погибших и забытых культур: Ассирии, Египта, Индии и Персии, доисторических эпох и т. д.».
В русле этих тенденций творчество П. Гогена, П. Сезанна. Интересно восприятие П. Гогеном П. Сезанна: «Возьмите Сезанна, непонятого, с глубоко мистической натурой Востока (он и лицом похож на древнего левантийца), в форме он больше всего любит передавать ее тайну, ему нравится тяжелое спокойствие человека, который лег, чтобы предаться созерцанию, в его красках есть задумчивая важность, свойственная характеру восточного человека».
Русское искусство, развивавшееся в русле общей тенденции в начале века обращается к древнерусской иконе, народному лубку, провинциальной вывеске, детскому рисунку. Это очевидно в творчестве М. Ларионова и Н. Гончаровой.
Смена традиций отразила внутренние процессы, происходившие в искусстве. Новое восприятие реальности не укладывалось в художественные формы предшествующего периода развития. Человек ощутил себя частью огромного пространства, оказывающего постоянное влияние на всю его жизнь, и даже помимо своей воли неизбежно включался в общий мировой процесс.
Новое мироощущение требовало адекватной художественной формы. Искусство же продолжало отражать тот характер взаимодействия человека с реальностью эпохи, который представлял пространство как совокупность предметов — чередование домов, людей, машин, столбов, лесов и дорог. Метод зрительного восприятия здесь: от предмета к предмету. Предмет исторически играет в жизни человека XIV – середины XIX века огромную роль. Он основа сознания, главная ценность окружающего быта. «Вся классическая эра европейской культуры есть эра предмета, его утверждения, его культа», — отмечал Н. Н. Лунин. Искусство «вызывало к живописной жизни предмет» ценой подчинения ему остальных элементов, частей мира: пространства, движения, цвета, отношения форм и т. д. Предметность и характер эпохи, ее культуры породили господство линейной перспективы, по законам которой «предмет тем больше, явственней и ценней, чем он ближе к человеку», и распространение портретного жанра. Начиная с 70‑х годов во Франции, с эпохи импрессионизма, сосредоточенность на предмете слабеет; импрессионисты переносят внимание на воздушную среду, на световое пространство. Внимание П. Сезанна сосредоточивается на объемах, цвете, создании новой формы. В эстетике того времени появляется понятие «вещь». Понимание произведения искусства как «вещи» было реакцией на литературность и иллюзионизм в искусстве. Оно на долгие годы становится нормой. «Вещь» — одно из самых распространенных понятий в эстетике того времени. Все вышедшие из Сезанна направления в живописи: предметный кубизм, беспредметный кубизм, супрематизм и конструктивизм унаследовали это отношение к произведению искусства. Для беспредметников понятие картина-вещь, скульптура-вещь, служило оправданием беспредметности. Осмысляя этот перелом, Н. М. Тарабукин писал: «Современное эстетическое сознание понятие реализма с сюжета перенесло на форму произведения… Художник в формах своего искусства создает свою действительность, и реализм им понимается как создание подлинной вещи, самодовлеющей и по форме, и по содержанию, вещи, не репродуцирующей предметов действительного мира, а конструируемой от начала до конца художником вне проекционных линий, которые могли бы быть протянуты к ней от действительности». Вещь в новом искусстве занимает место предмета. Предмет, деформированный П. Сезанном, заново смоделированный им, в творчестве кубистов окончательно разрушается и исчезает. Их картины — первая, свободная от «предметности», попытка решения пространства. П. Пикассо и Ж. Брак, вводя в красочный слой осколки стекол, стружки, клочки газет, расширяли тем самым изобразительные возможности живописи; открывая эстетические свойства инородных фактур, создавали себе иллюзию выхода за плоскость.
Пространство неудержимо манило, требовало художественного воплощения, неосуществимого в рамках станковизма.
Восприятие произведения искусства как «вещи» диктовало появление объема, реабилитацию настоящих материалов: железа, дерева, стекла и т. д. Адекватную новому мироощущению художественную форму нашел конструктивизм.
1913 год, когда в московской мастерской В. Татлина были показаны первые контррельефы, считается годом рождения конструктивизма. В. Татлин, вынесший комбинацию из различных материалов за плоскость холста, начал новый этап развития изобразительного искусства. Реальные материалы, прежде не имевшие отношения к искусству, постигаемые в совокупности их качеств — плотности, упругости, хрупкости, тяжести, протяженности — сменили краски, цвет. «Мы утверждаем первичность цвета (материала) и пространства (объема), во взаимодействии дающих форму […] Материалам свойственны определенные формы; нецелесообразно пользоваться стеклом там, где ложится дерево. Задача художника как раз и заключается в том, чтобы найти формы, которые бы наиболее полно выражали свои материалы, и вместе с тем могли бы дать прочные соединения. В мире живописи такие соединения являются однажды», — так формулировал Н. Н. Пунин кредо конструктивизма.
Прочность соединений материалов в пространственных формах, позволяла говорить об объективности конструктивистского метода, противопоставляя его всей предшествующей истории развития искусства, осмыслять конструктивизм как «профессиональный классический реализм». Объясняя притягательность нового метода, русский художник-конструктивист Эль Лисицкий говорил: «В отличие от композиции, которая только дискутирует по разным формальным возможностям, конструкция утверждает».
Вслед за В. Татлиным свою власть над пространством, современное понимание красоты захотели осуществить Эль Лисицкий, А. Родченко, А. Веснин, В. и Г. Стенберги, Л. Попова, Н. Габо, А. Певзнер, В. Степанова и другие. В. Татлин был первым, само движение — коллективным.
Общество молодых художников («Обмоху»: А. Родченко, Н. Габо, А. Певзнер), выставка «5 х 5 = 25» (осень 1921 г.) — конструктивизм в живописи. «Башня XII Интернационала» В. Татлина, деятельность Общества современных архитекторов («ОСА»: братья Веснины, М. Я. Гинзбург) — претворение идей конструктивизма в архитектуре. Дизайн, в области которого работали А. Родченко, Эль Лисицкий, В. Татлин, Л. Попова, В. Степанова.
Открывшиеся с конструктивизмом возможности казались безграничными. Художник завоевывал мир, постигал качества реальных материалов, свойства пространства. На их синтезе строил новую художественную форму.
Завоевание конструктивизмом пространства, нахождение художественной формы, адекватной ему, новое понимание красоты, пафос утверждения, свойственный всему молодому советскому искусству, не могли не привлечь В. Э. Мейерхольда.
Мейерхольд шел в режиссуре тем же путем. В отличие от Станиславского, в спектаклях которого пространство обживалось, Мейерхольд его строил. Весь творческий путь Мейерхольда — осмысление пространства, включение его в действие. Мейерхольд завоевывал его не только «физически», подобно конструктивистам, он открывал его содержательные качества. Пространство в спектаклях Мейерхольда может быть упругим и действенным, разряженным и эмоционально нагруженным. Оно давит, сжимает, создает ощущение безвыходности, оно гнетет и радует, драматургически программируется, включается в действие.
Аксонометричность видения Мейерхольдом пространства и мизансцен, объяснялась тем же. Аксонометрически построенное пространство втягивало зрителя в действие, создавало иллюзию слияния сцены с залом, их эмоциональной сопричастности.
Концепция пространства спектаклей Мейерхольда 1920‑х годов складывалась значительно раньше. Разработка просцениума в спектаклях Александринского театра, впервые декоративно решаемая в «Дон Жуане» проблема слияния сцены со зрительным залом, знаменитые «барельефные» построения в Театре Комиссаржевской, спектакли без занавеса, разыгрываемые в интимных театриках Петербурга между сидящими тут же зрителями, ироническое обнажение всей театральной машинерии в «Балаганчике» А. Блока, — были подготовкой того пространственного видения, которое окончательно определялось в спектаклях интересующего нас периода. Драматическое восприятие пространства, понимание его, как компонента действия неизбежно приводило к конструктивизму. Он был близок Мейерхольду законами построения, отношением к искусству и профессии. Наконец, эстетикой, отрицавшей декоративность, провозглашавшей красоту реальных материалов, целесообразных функциональных форм.
Выдвижение на первый план действия требовало принципиально иного сценического оформления. Мейерхольду нужен был художник, который бы помог в его организации, художник, не имевший по отношению к театру эгоистических целей. Таким художником был конструктивист. Пафос функциональности, присущий его работе, легко мог примирить конструктивиста с театром.
Первым художником-конструктивистом, пришедшим в театр Мейерхольда и вообще в театр, была Л. С. Попова. Ранние советские спектакли Мейерхольда — постановки первой и второй редакции «Мистерии-буфф» В. Маяковского, «Зорь» Э. Верхарна, приведшие с собой К. Малевича, В. Дмитриева и тройку: В. Киселева, А. Левинского и В. Храковского, — были последними колебаниями режиссера, самостоятельно шедшего к встрече с конструктивизмом, своеобразной разминкой.
Выставка «5 х 5 = 25», рассматривающаяся в критике как открытие Мейерхольдом конструктивистов, им не являлась. С конструктивистами, по утверждению завлита его театра, переводчика «Великодушного рогоносца» И. Аксенова, Мейерхольд был знаком и раньше. Значение этой выставки в том, что на ней впервые режиссер по-настоящему оценил Л. С. Попову.
Л. С. Попова за свою недолгую жизнь (она умерла в 37 лет) прошла весь путь изобразительного искусства от импрессионизма к кубизму, супрематизму и конструктивизму. Была живописцем, создателем новых пространственных форм, дизайнером и художником театра. С Мейерхольдом она впервые встретилась в 1921 году при оформлении Массового действия на Ходынском поле, проекта, по техническим причинам не осуществленного. Предложенное Л. С. Поповой и работавшим вместе с ней А. А. Весниным оформление было выдержано в конструктивистском стиле. Мейерхольдом оно было принято безоговорочно.
После посещения выставки и совместной работы, полностью его удовлетворившей, Мейерхольд приглашает художницу для ведения в ГВЫРМе курса вещественного оформления, а через полгода уговаривает поставить свое имя на афише «Великодушного рогоносца» Ф. Кроммелинка. «Великодушный рогоносец» Кроммелинка в постановке Мейерхольда и оформлении Поповой был первым спектаклем, решенным в принципах конструктивизма.
Попова создала конструкцию из настоящего материала в реальном пространстве, мыслимом ею значительно шире, чем позволяли возможности сценической коробки. Созданная ею установка являлась самостоятельным произведением конструктивизма, обладала законченностью форм и эстетической цельностью. Она была внепортальна, никак не связана с колосниками и другими театральными подвесами, в любой момент могла быть вынесена за рамки театра. Независимость конструкции Л. С. Поповой импонировала В. Э. Мейерхольду. Он был в это время одержим идеей спектакля, никак не связанного со сценической коробкой, играемого на площадях, заводах, фабриках.
В 1921 году закрылся Театр РСФСР‑1. Мейерхольдовский коллектив оказался лишенным помещения, идея внепортального спектакля и соответствующего ему оформления оправдывалась и практическими нуждами режиссера. Однако скоро Мейерхольд вновь получает помещение — театр б. Зон. На сцене театра 25 апреля 1922 года водружается установка Л. Поповой, поразившая необычностью своих форм воображение первых зрителей «Великодушного рогоносца». Приученный к жизнеподобному воспроизведению места действия или к живописно-красочной стилизации, зритель видел взамен внутреннего помещения старой водяной мельницы, превращенной в жилой дом, цветущего сада и дороги, подробно описанных драматургом, — беспредметное сооружение, похожее на какой-то огромный станок. Никакой мебели — шкафов, столов, конторок, деревянных стульев и т. д. — фигурирующих в ремарке. На сцене скаты, сопряжения форм, какие-то непонятные колеса — единственная деталь, напоминающая о месте действия — мельнице. Все вместе — красиво. Конструкция была антидекоративна, подчеркнуто аскетична, самим своим бытием на сцене утверждая новый кодекс красоты, «рожденный шумной жизнью, пропитанный запахом улицы», «жадно принимающий современность со всеми ее положительными и отрицательными сторонами».
Новый идеал красоты, впервые в театре сформулированный в «Великодушном рогоносце», объяснил в книге «Стиль и эпоха» теоретик архитектурного конструктивизма М. Я. Гинзбург: «Под влиянием изменившихся условий жизни, значения современной экономики, техники, машины и ее логических выводов изменилась наша эстетическая эмоция, ее характер […] Желаннейшим для нас декоративным элементом является элемент, нетронутый в своей конструктивности, и, таким образом, понятие “конструктивного” поглотило в себе понятие “декоративного”…»
Но поражала конструкция не столько новизной изобразительной формы, сколько функцией в спектакле. Она включалась в сценическое действие, неразрывно в нем существуя на протяжении всего спектакля. Казалось бы, совершенно самостоятельная конструкция Поповой неожиданно обнаруживала свою театральную суть. Театральность ее заключалась в том, что помимо конструктивной образности, той образности, которой отличались пространственные конструкции В. Татлина, А. Родченко, В. Митурича и др., она обладала образностью сценической, постигаемой в действии.
Почти лишенная в своей основе изобразительности — место действия — мельница — еле угадывалось, установка приобретала изобразительную конкретность в процессе действия, в соприкосновении с актером. По ходу действия простой деревянный станок как бы приоткрывал таившиеся в нем возможности Из сооружения, в достаточной степени беспредметного, он трансформировался в дом мельника, поворачиваясь в разных эпизодах то одной, то другой комнатой, обнаруживая самые потаенные уголки этого просторного «помещения».
Б. Алперс рассказывал, что включенность установки в действие была столь интенсивна, что достаточно было толчка, легкого намека, например, цветка в волосах Стеллы, чтобы площадка установки вызвала у нас ассоциации с террасой, и даже указала на время действия — утро. Конструкция полностью включалась в ритмическую партитуру спектакля. Смена темпового движения актеров моментально отражалась на ней. Переход к вечерним сценам осуществлялся при помощи пауз, которые закреплялись замедлением движения актеров. При внешней неизменности установки — возникала тема ночного пейзажа.
Художница мыслила пространство как категорию действия. Эта особенность творческого метода сделала оправданным ее приход в театр, встречу с Мейерхольдом, быстрое постижение законов сценического времени и пространства, принесшие ей успех в «Великодушном рогоносце».
Мейерхольд, показывая «Великодушного рогоносца», предупреждал о «построенности» спектакля, его заведомой сконструированности. Актеры не отождествлялись с персонажами пьесы. На афише печаталось: «“Великодушный рогоносец”, премьера 25, 26, 27 апреля 1922 года. Игру показывает В. Мейерхольд и студенты мастерской». Сознательность подхода проецировалась на взаимоотношениях декорации и актера. Свободный от обязательств перед плоскостной живописной или натуралистической декорацией, во взаимоотношениях с конструктивистской установкой актер собирался. Небрежность и неточность исключались. Подобно художнику, организующему пространство для сценического действия, «организовывал» свое тело и актер. Конструкция могла подчеркнуть неумелость, обнажить пластическую безграмотность. Она же выявляла красоту выверенных отточенных движений и мизансцен. Биомеханика по сути своей была все тем же конструктивизмом актерского мастерства. Это отмечал и такой проницательный исследователь, как А. А. Гвоздев. В «Великодушном рогоносце» происходило одновременное утверждение конструктивизма и биомеханики, обнаруживалась их родственность, позволившая им скреститься в едином театральном действии. Мейерхольд объяснял: «Спектакль должен был дать основания новой технике игры в новой сценической обстановке, порывавшей с кулисами и портальным обрамлением места игры». Конструктивизм декларировал цельность материала и его формы, единственность, закономерность, жесткость этих соединений. «В мире театра тоже!» — как бы утверждал Мейерхольд, формулируя законы биомеханики. «Положение нашего тела в пространстве влияет на все, что мы называем эмоцией, интонацией…» «То, что мы пока условно будем называть эмоцией, может быть вызвано… не раньше, чем будет сделано движение, которое этой эмоции возникнуть помогает». «Пульсация волнений (кривая) есть результат пространственно-пластического размещения… Возбудимость — результат хорошо пользуемого и тренированного материала».
Итак, очевидно: Мейерхольд не менее, чем художники-конструктивисты, стремился к объективности метода. Только материал его был иной — живой, а отсюда и работа с ним более сложная. Биомеханика Мейерхольда, выявляя внутренние логические связи физического состояния актера и его эмоций, их взаимообусловленность, вооружала театр необходимой ему современной и в то же время веками отшлифованной технологией. Соотношение новаторства и традиции было такое же, как и в изобразительном искусстве.
Актеру возвращалось его исходное предназначение — игра. Установка к «Великодушному рогоносцу» способствовала эксцентрической манере исполнения, присущей спектаклю, что дало возможность критику А. А. Гвоздеву сравнить ее «со снарядами и приборами циркового акробата».
Попова и Мейерхольд стремились к активной кинетической согласованности установки и актера. В общую партитуру сценического действия включались движения дверей, окна, вращение колес. Брюно рассказывал о прелестях своей жены Стеллы — начинало вращаться белое колесо, потом красное. На словах «меня так волнует ее красота, что даже дух захватывает» — вступало черное. Сцена пощечины, закатываемой Петрю Брюно, выливалась в интенсивное вращение трех колес одновременно.
Биомеханический актер Мейерхольда вступал с установкой в самые тесные взаимоотношения. Он «вбегал по крутым лестницам конструкции “Великодушного рогоносца”, скатывался вниз по ее скользким доскам, испытывая прочность ее ферм и площадок. Он измерял сцену широкими прыжками… Он беспрестанно играл вертящейся дверью, крутящимися колесами и другими несложными деталями станка, играл клеенчатым плащом и цветком в руках Стеллы». По образному выражению И. Аксенова, «с этой установкой оказалось возможным играть как с веером или шляпой».
Конструкция была «вещью», с которой играли, ни на секунду не лишая и ее этой возможности. Взаимообусловленность установки и действия была явлением новым, качественно отличным от тех взаимоотношений, которые уже утвердились внутри спектакля, явлением, возвращавшим нас на новой изобразительной основе к народным театральным системам. Конструктивизм в театре выступал как реакция на длительный исторический процесс, начавшийся в эпоху Возрождения и выдвинувший на первый план художника-декоратора, законами театрального действия не интересующегося. Он выступал, как антитеза всему предшествующему периоду развития театральной декорации. Установка ничего не украшала, не декорировала, не являлась фоном для действия, не создавала настроения. Обладая самостоятельной эстетической ценностью, на нее не претендовала. Устанавливалась для и ради драматического действия.
А. Гвоздев писал: «Конструктивизм в театре знаменует собой отказ от изобразительности, вернее от декоративности и живописующей статичности сценической площадки. Проведенный последовательно до конца, конструктивизм изгоняет художника-декоратора со сцены и заменяет его конструктором сценической площадки, тоже художником, но подчиненным динамике сценического зрелища, ритму развертывающегося сюжета и напряженности драматического действия». В противопоставлении старого принципа сценического оформления — декорации и нового — установки один из самых глубоких исследователей советского театра А. А. Гвоздев видел важнейшую проблему современного театра.
Тарабукин в неопубликованной статье «Зрительское оформление в ГОСТИМЕ» обвинял Попову в том, что «традиции живописи, хотя и беспредметной, имели место в ее работе». «Нарочитая фронтальность конструкции “Рогоносца”… Круги мельницы, белые буквы на черном фоне, красный цвет в сочетании с желтым и черным, — все это моменты живописно-декоративные. В “установке” преобладает плоскостность и супрематизм».
Присутствие в установке элементов декоративности было свидетельством того, что Попова со свойственным ей тактом уловила потребность театра в дозе изобразительности и декоративности. Эстетизм Поповой, служивший постоянным поводом для нападок «производственников» был постоянным источником внутренних мучений самой художницы: «Мне было трудно сразу отрешиться от застарелых эстетических навыков и критериев…»
Идеи производственного искусства возникли среди живописцев. 24 мая 1921 года в Московском Институте Художественной культуры (ИНХУКе) 25 художников, авангард русского искусства той поры, объявили станковое искусство бесцельным и постановили уйти в производство. Выдвигался принцип социальной ответственности искусства. Станковое искусство признавалось ему не соответствующим. ИНХУК из Комиссариата просвещения переходил в Высший Совет Народного хозяйства.
Невозможность отмежеваться от того, что еще вчера называлось искусством, а сегодня категорически отрицалось художниками, называвшими себя производственниками, была благом, не оцененным самой художницей.
«Производственность» настроений была чертой времени, стремлением скорее пересоздать быт, построить новый, гармоничный и совершенный, созвучный новым общественным отношениям. Производственным искусством в двадцатые годы увлекались Н. Альтман и Л. Попова, В. Татлин и А. Экстер, К. Малевич и Эль Лисицкий, В. Степанова и А. Родченко. Наиболее тесно связанными с идеями производственного искусства, в силу специфики своего творческого метода, оказались конструктивисты. Отсюда и название «производственный конструктивизм». Художник, прошедший школу конструктивизма, овладел методом, дававшим ему возможность непосредственно участвовать в процессе создания утилитарных вещей.
Идеи производственного искусства коснулись театра лишь теоретически, никак на его развитии не отразившись.
Идеал массового театрального действия, увиденный И. Аксеновым в первомайском субботнике 1920 года, происходившем в Орле, где «на протяжении времени обычного спектакля были заложены, построены и отделаны двухэтажные деревянные дома»… так и остался неосуществленным.
Практически первой и последней страницей этих отношений явилась работа Мейерхольда над «Смертью Тарелкина», проводимая совместно с «производственницей» В. Степановой.
В. Степанова, в 1922 году приступившая к работе над «Смертью Тарелкина», стремилась к максимально действенной конструктивистской установке. Ей казалось, что оформление Поповой было недостаточно активно, что конструкция работала не во всех своих элементах. В целях включения в действие всего оформления, В. Степанова отказалась от единой конструктивистской установки, заменив ее на специально сконструированные «аппараты для игры». «Аппараты для игры», в которых угадывались стулья, столы, и другие предметы бытового обихода, стреляли, подбрасывали актеров, активно функционировали. Однако в истинно театральное действие они при этом не включались. Последнее понималось В. Степановой чисто механически, в виде цепи, а не монтажа аттракционов. Она оформляла спектакль, как цирковую программу. Оформление возникало фрагментарно, вне композиционного единства. Общая установка, расчленившаяся на ряд деталей, объединялась не физически, как в «Великодушном рогоносце», а лишь стилистически: все элементы установки одного цвета, одной фактуры.
Конструируя «аппараты для игры», художница видела образцы будущей функциональной мебели, проектируя костюмы, сама того не желая, создавала контуры не театрального, а бытового костюма. В. Степанова была «производственницей» и, не имея практически другой площадки, пыталась решать в театре свои задачи. Производственный конструктивизм, имея положительные стороны, театру все же был чужд. Спектакль доказал это. Сконструированные Степановой предметы активно самовыражались. Закон для Мейерхольда — бескорыстие художника в создании условий для действия — не соблюдался. Спустя три года Мейерхольд говорил о В. Степановой: «Она хотела побить покойную Л. С. Попову… закатила нам эту штуку и погубила замечательную вещь».
Попова, прошедшая через увлечение различными направлениями в живописи, отдавшая дань и «производственному мастерству», утверждавшая, что самое большое удовольствие она получает, когда видит крестьянок, покупающих расписанные ею ситцы, была человеком искусства. Поэтому вероятность успешной работы в театре не исключалась.
В. Степанова из искусства ушла в производство, целиком подчинившись его идеям. Судьба ее драматична. Проекты новой мебели и одежды, расчерчиваемые ею, были в то время практически неосуществимы. Конструктивный подход и качественно новое эстетическое содержание предмета, предлагаемые В. Степановой, могли быть оценены лишь много лет спустя. Ее творчество лежало в русле последних пластических идей, уровень же промышленности исключал малейшую надежду на воплощение проекта. Значение В. Степановой в промышленной эстетике трудно переоценить, она — одна из родоначальников советского дизайна. Тем не менее приглашение ее в театр было ошибкой Мейерхольда. Спектакль не получился. Разлаженность неожиданно оказалась характерной его чертой.
Зато один из основных принципов будущих мейерхольдовских спектаклей — «игры с вещью» — утверждался именно здесь. Признавая решение В. Степановой «Смерти Тарелкина» неудачным, очевидец спектакля и исследователь Б. Алперс писал: «На этих капризных неудобных предметах актер учился подчинять себе мир вещей, включать его в нужный темп и ритм движения». «Под его руками задвигались на сцене столы и стулья. От его прикосновений, точных и легких, как у жонглера, они взлетели над полом сцены и сам актер одним гигантским прыжком впервые измерял высоту сцены, пролетев на веревке из одного ее конца в другой».
Работа В. Степановой имела историческое значение для развития театрального конструктивизма, до сих пор недооцененное. Единая установка отныне не являлась единственной формой конструктивистского принципа решения спектакля. Редактировалось само понимание театрального конструктивизма. Вещественный принцип оформления, последовательно проведенный в «Великодушном рогоносце», уступал место «вещному» («Земля дыбом», «Лес», «Учитель Бубус», «Мандат», «Ревизор», «Горе от ума» и др. спектакли).
Изгнанный из изобразительного искусства предмет ту же участь претерпевал и в театре. Он был знамением натурализма, чертой ненавистного старого быта. С ним боролись. Заменяли его конструкцией — «вещью», «вещественным оформлением».
Однако в самом методе было противоречие. Создавая «вещь», конструкцию, художник пользовался реальным материалом — деревом, железом и пр. Материалом работы становился подлинный предмет. Отсюда было уже недалеко до возвращения его на сцену. В. Степанова начала конструировать предметы, В. Э. Мейерхольд и Л. С. Попова пошли дальше. Они завершили переход от «вещественного оформления» к «вещному», предметному.
В «Земле дыбом» С. Третьякова (1923) Попова предлагала новый принцип оформления — монтаж на сцене реальных вещей. Конструкция еще сохранялась, но подлинные, взятые из жизни вещи, все активнее вторгались на сцену. В соответствии с задачами агитационного спектакля, это были предметы нового мира: автомобиль, мотоцикл и т. д. Формула производственников «искусство в жизнь» переворачивалась. Происходило расширение самого понятия эстетического.
Отсюда уже недалеко до таких не получивших в нашей стране развития авангардных форм изобразительного искусства, как поп‑арт и другие.
Принцип монтажа реальных предметов на сцене, впервые примененный Поповой в «Земле дыбом», а не в «Лесе», как считают многие, в то время принципиально оценен быть не мог. Для художницы он являлся своего рода реакцией на механическое перенесение конструктивистской формы на сцены почти всех театров. Конструкция, понятая театрами как некое статичное сооружение и лишенная таким образом своего эстетического смысла, стала новым декоративным приемом, штампом. Очерчивая ситуацию, Вл. Масс писал: «Панкрасы левого фронта твердо усвоили, что стиль РСФСР есть стиль прямой линии. Они разлюбили Бакста и полюбили прозодежду, изменили Экстер и усиленно ухаживают за конструктивисткой Поповой, но при этом сохранили непременное качество каждого эстетствующего Абеляра: искусство существует у них во имя искусства, а не во имя жизни».
На сцене театров воцарились громоздкие, часто безграмотно выстроенные конструкции. Установка была воспринята как модная декорационная форма.
В 1922 году в Большом драматическом театре режиссером К. П. Хохловым и художником Ю. П. Анненковым был осуществлен «Газ» Г. Кайзера. Для спектакля было характерно свойственное советскому театру переосмысление немецкого экспрессионизма. Антиурбанистический пафос, программный для экспрессионизма, в те годы в нашей стране был настолько не актуален, что оказался вывернутым наизнанку. Ю. П. Анненков и предложил решение, лежащее в русле «перевернутого» экспрессионизма. Индустриальный пафос, подражание машинным формам, увлечение технократической образностью — вот что было характерно для оформления «Газа». «В итоге этого союза Ю. Анненкова с Георгом Кайзером, — писал А. Гвоздев, — получился полный провал идейного содержания пьесы, если не существенное искажение его. На сцене вертелось “само по себе” нарядное, красочное колесо — образ гигантской силы газового завода. После разрушения завода в первом акте колесо снова начинало вращаться в последнем акте, усиливая свою скорость с нарастанием света, — красивые эффекты, не отрицаю. Приветствую инициативу театра, давшую возможность талантливому художнику испробовать свои силы.
Но какое отношение имеет это колесо к содержанию драмы?»
Не имея никакого отношения к экспрессионистической драме, декорация Ю. Анненкова не имела отношения и к конструктивизму. Сохранив стилевые признаки конструктивизма, художник изъял саму его идею. Ю. Анненков был влюблен в движение, главную задачу театра видел в организации его, утверждал, что «“синтез скоростей”, облеченный в зрелищную форму, является самоцелью театра, т. е. “театром без прикладничества”».
На концепцию Ю. Анненкова, бесспорно, огромное влияние оказали воззрения Маринетти, идеолога итальянского футуризма. Он признавался в том и сам. Но можно было и не устремлять свои взгляды за горизонт. Похожие опыты велись в авангардном советском искусстве. Осознав возможности материалов, их расположения в пространстве, художники логикой своего развития приходили к желанию подчинить себе время, придать пространственным композициям еще и кинетические формы. Н. Габо, А. Певзнер, другие создавали модели интереснейших кинетических конструкций, не получивших в нашей стране тогда развития.
Театр по-своему откликался на процессы, происходящие в изобразительном искусстве.
Анненков понимал движение, как самодовлеющую силу, театр не в состоянии был вместить ее в себя.
Парадоксально, но актер в «Газе» лишился возможности не только сценического действия, но и физического движения. Двигалось одно анненковское колесо. Конструкция не оставляла актеру места, требовала к себе исключительного внимания, настаивала на нем.
Против такого понимания театрального конструктивизма и возражала Л. С. Попова в спектакле «Земля дыбом». По словам И. А. Аксенова, Попова мечтала тогда о «вещественном сценарии», «стремилась удалить из момента творчества всякое измышление искусственных форм, сведя задачу к подбору и группировке реальных, подлинных предметов бытового обихода».
Предлагая монтаж реальных вещей на сцене, Попова развивала принципы театрального конструктивизма. Появление исторически достоверных костюмов в «Доходном месте» А. Н. Островского в Театре Революции (художник В. Шестаков), оставленное без внимания, было знаменательно.
Спектакль, вышедший через два месяца после «Земли дыбом», имел огромное эстетическое значение, недооцененное самим Мейерхольдом. Компромиссность, увиденная критикой в сочетании конструктивистского подхода к декорации и «художественно» решенного костюма, на самом деле была находкой театрального конструктивизма. Сочетая условность, характерную для конструкции, с исторической достоверностью, конкретностью костюма и реквизита, Мейерхольд и Шестаков открывали новые возможности в искусстве театрального художника, возможности в 1950 – 1960‑е годы широко использовавшиеся. Более того, предвосхищали один из важнейших принципов изобразительного искусства XX века: соединение несоединимого, разрушение стиля, вторжение в ткань художественного произведения одновременно нескольких взаимоисключающих друг друга эстетических принципов.
Л. С. Попова в 1923 году в «Земле дыбом» впервые применила монтаж реальных предметов на сцене. В. Шестаков на сцене Театра Революции в этом же году вновь вернулся к конструкции («Озеро Люль»), но понятой иначе. «Вся задняя монументальная стена театрального здания была обнажена, торчали наружу металлические крепления, вызывающе висели тросы и провода. Центр сцены занимала трехэтажная конструкция с уходящими вглубь коридорами-клетками, лесенками, площадками и бегающими не только по вертикали, но и по горизонтали лифтами. Светились транспаранты с надписями и рекламами, сияли изнутри серебристые экраны. […] Игровые площадки были размещены на трех “этажах” конструкции. Их поочередно вырывал из темноты мощный луч прожектора. Причем всякая установка конкретно изображала определенное место действия — магазин, отель, виллу, железнодорожный мост и т. д.».
Заговорили о натурализме конструкции, использовании ее в качестве «изображающей» декорации. «В сравнении с “Озером Люль” живопись Роллера сама условность», — заявил С. Радлов.
Верность В. Шестакова принципам театрального конструктивизма, в отходе от которого его тут же обвинили, обнаружилась в сравнении с «Человеком, который был Четвергом» Честертона в Камерном театре (режиссер А. Я. Таиров, художник А. А. Веснин). В работе Веснина сказался будущий архитектор-конструктивист. Конструкция отличалась строгостью, чистотой пропорций. Она была красива новой, конструктивной красотой. Глядя на нее, зритель получал эстетическое удовольствие. Но она не была функциональна, не включалась полностью в действие, являясь скорее моделью архитектурного конструктивизма, чем театральной установкой. Героем спектакля становился город, выстроенный художником.
Театральный урбанизм продлил жизнь конструкции, придав ей смысловую оправданность, но ненадолго. В новом «изобразительном» варианте, не исключающем ее функциональности, конструкция просуществовала недолго. Эволюция театрального конструктивизма от вещественного оформления к «вещному», от установки к более сложной форме — «монтажу реальных предметов» на сцене, — была неизбежна.
Завоевывая свои права в «Земле дыбом» и «Доходном месте», наиболее последовательное воплощение принцип монтажа реальных вещей на сцене получил в «Лесе» — спектакле 1924 года.
Взаимообусловленность актерской игры и декорации, действенность оформления отразил все тот же Б. Алперс в своем описании спектакля: «Сцена превратилась в движущуюся систему вещей и предметов, центром которой был сам актер. Он бегал по сцене, разыгрывал короткие пантомимические сцены, подвижные фарсы и скетчи, а вещи непрерывным потоком двигались за ним, перемещались по сцене, без конца сменяя друг друга в своеобразной конвейерной системе».
«Живые голуби летали по сцене. Из‑за сцены, на глазах у зрителей появлялись и снова исчезали фрукты, тыквы, банки, тазы, кувшины, столы, садовые скамейки, рояли, зеркала, трельяжные беседки, гигантские шаги, качели. И все это двигалось, проходило через руки актера, становилось легким, превращалось в своеобразные предметы жонглера». Два принципа: «монтаж реальных вещей на сцене» и «игра с предметом» — в «Лесе» перекрещивались.
Предметы, существующие на сцене, вне действия теряли всякое значение, превращаясь просто в «доски, жерди, автомобили, тазы, рояли и т. д., лежащие и стоящие на пустой сцене».
Будто декларируя неразрывность актера и его «вещного окружения», действия и предметов, Мейерхольд превращал обыкновенные венские стулья в гимнастические снаряды, с помощью которых актер, исполнявший роль Буланова, поражал зрителя биомеханическими чудесами.
«Играя с предметом на пустой сцене, обнаженной до кирпичной стены, В. Э. Мейерхольд создавал невероятно терпкое, густое ощущение быта». В том, что конструктивизм, отрицавший быт, вернул на сцену реальную вещь, не было непоследовательности. Угол зрения на вещи определялся заранее. Вещь не появлялась случайно. Ее место в общей картине решения пространства, ее взаимосвязь с актерами и другими предметами заранее конструировалась. Торшер, выезжавший в «Мандате» Н. Эрдмана (художник И. Шлепянов), изолированный от своего обычного интерьерного окружения, приобретал новый смысл. Однако воцарившийся на зашитой в фанеру сцене, он из детали, конкретизирующей место действия, превращался в экспонат. «Вещь приводится к сжатой формуле, упругой, как пружина, которая неожиданно и стремительно раскручивается во время действия». Мещанина била его оружием. «Художник расстреливает эти вещи и влюбленность в них, как мишени в каком-то фантастическом тире. Определенный пласт жизни на глазах превращался “в картонный и деревянный субстрат ее”». На «движущихся тротуарах», впервые примененных в этом спектакле, выезжали вещи-характеристики. Мейерхольд — мастер-эстампов, мастер-натюрмортов «Ревизора» заявлял о себе уже в «Мандате». Подачей «вещей», их отбором решалась сложнейшая задача соединения быта и гротеска, в конструкции не решаемая.
С каждым годом уделявший вещи все большее внимание, Мейерхольд в 1927 году в докладе о «Ревизоре», обращаясь к К. Петрову-Водкину сказал: «по-моему, каждая вещь начинает жить в своей динамике, да, вещь начинает жить так, как будто бы у этой вещи есть нервы, есть спинной хребет, есть как бы плоть и кровь. Вот это вовлечение вещи и актера во взаимоотношения с вещью — это намечается и здесь как новая проблема, которая, конечно, в экспериментальном плане все больше и больше разрабатывается».
Создавая оформление в виде монтажа реальных предметов на сцене, Мейерхольд и его художники конструктивизму не изменяли Отвернувшись от режиссера, теоретики ЛЕФа обнаружили непонимание сути театрального конструктивизма. Завершался переход от «вещественного оформления» к «вещному», от конструкции к более сложной форме театрального конструктивизма. Критерий же оставался единым — проверка актером и сценическим действием.
Не отвечающие этому критерию «Газ» и «Бунт машин» Ю. Анненкова, «Человек, который был Четвергом» А. Веснина, «Лисистрата» И. Рабиновича и др. зачисляются «по ведомству» театрального конструктивизма неправомочно.
Сценический конструктивизм возникал во взаимодействии декорации и спектакля, на пересечении задач театра и художника. Параллельность существования исключалась.
«Если мы обращаемся к новейшим последователям Пикассо и Татлина, то мы знаем, что имеем дело с родственными нам… Мы строим и они строят…», — говорил Мейерхольд. Как ни один другой советский режиссер, он чувствовал и понимал взаимосвязанность искусств. Сопоставление исканий режиссуры и изобразительного искусства, предпринятое в рамках этой статьи, не обнаруживает, наверное, и сотой доли тех сложнейших творческих контактов и аналогий художественных процессов, которыми богата реальность. Они ждут своего исследователя.